Вчера, наконец, побывал в Камергерском переулке. Здесь в доме номер два (семиэтажное здание) с 1931 года жили мои земляки писатели Сейфуллина и Правдухин. Валериан Павлович все детство провел в Шубино, в селе, где я родился. Сюда он приезжал, будучи уже известным писателем. Поэтому у меня особенно трепетное отношение к этим людям.
Я неоднократно примеривался к книге про писателя. Но сначала мешала закрытость информации (Валериан Павлович был репрессирован, его архивы исчезли в подвалах Лубянки), потом… Все казалось, что творчество его подернуто некоей «местечковостью». Но вот переизданы его роман «Яик уходит в море» – об уральском казачестве, очерковый сборник «Годы. Торопы. Ружье» – поэтичнейшая книга о природе Урала и России. Все шире раскрывается роль Валериана Павловича, выступавшего как литературный критик. С предисловием В.П. переиздана недавно повесть Зарубина «Щепка» – о нравах и неискоренимой палаческой сути органов госбезопасности. И выясняется: творчество моего земляка сегодня «работает», делает то, что и должна делать хорошая литература: будит душу, счищает с нее мешающий развитию налет самосохранения и всяческих опасок перед сильными мира сего и перед неумолимыми, казалось бы, обстоятельствами.
А недавно в «Звезде», в январской книжке, опубликована хорошо систематизированная история уничтожения целой плеяды советских писателей (Виталий Шенталинский. Расстрельные ночи). Очерк основан на документальном материале. Главка про Правдухина названа – «Неустрашимый Правдухин» (какое говорящее прилагательное – неустрашимый! – сколько смысла вложили в это слово те страшные годы, которые как раз и устрашали... Устрашали не словами, не сотрясением воздуха, а гэбистской пулей). Про Правдухина – самые уважительные слова. Автор очерка с пониманием относится к тем писателям, которые не выдерживали издевательств и пыток и оговаривали кого-то из своих коллег. Не с нашими мерками лезть с оценкой тех мерзких дней… Но в отношении Правдухина автор публикации в «Звезде» не скупится на гимны мужеству: Валериан Павлович никого не оговорил… Если для «обработки» других литераторов гэбешникам хватало нескольких недель от даты ареста, то с Правдухиным они «возились» почти год (арестован он 16 августа 1937 года, дело поручено следователям Павловскому и Иосилевичу, расстрелян 28 августа 1938 года – в этом году 70 лет со дня смерти).
Мужество Правдухина выводит этого незаурядного писателя на совершенно иной уровень гражданственности. Что позволило ему быть стойким и твердым? Ответ на этот вопрос может стать канвой для книги о писателе… Мне бы очень хотелось попытаться ответить на такой вопрос и понять, какую роль сыграла в становлении его характера правдухинская «народность», – внятно, бескомпромиссно, с любовью демонстрируемая неотделимость от своего народа, от его щедрой истории и глубинных традиций.
На снимках:

( В Камергерском )
Это «писательский» дом в Камергерском… До Кремля – два шага… Чем кончилась «близость» к власти – уже известно.

( Бывшая церковь в Шубино, место служения Павла Правдухина )
А это – снимок 70-х годов XX века… Село Шубино Оренбургской области (если перечитаете «Годы. Тропы. Ружье», поймете, что значило затерянное в степи село для юного Валериана)… Священником в Шубино с 1905 года и до закрытия церкви был Павел Правдухин, отец Валериана. Здесь Павел Правдухин и похоронен. А Иоанно-Богословская церковь в советские годы была переделана в клуб… На снимке – перед киносеансом, за сугробом – клуб, бывшая церковь.

Публикую свою давнюю повесть о детстве, она прямо связана с темой этого журнала: род, малая родина, предки, круг родных…

Юрий Шинкаренко

СВЕТЛАЯ ПРЯЖА

Памяти Сергея

Эти заметки не появились бы, если б Сергей был жив. Если бы боль, с которой я примирился в реальности, не врывалась бы в сны. В такие, как этот...
Снился Сережкин дом. Я зашел в избу и не сразу заметил, что в ней не топлено. И радиоприемник молчит, не подбадривает обычными утренними маршами. И «кукушка» в часах не бесчинствует... А я-то торопился ровно к семи. Из-за «кукушки», в том числе. Дверцу в ходиках заклеивали лейкопластырем, и едва стрелки смыкались на нужной риске, чугунная птица норовила вырваться из плена. Иногда ей удавалось сорвать пластырь, распахнуть свою темницу – и тогда по комнатам разносилось торжествующее:
– Ку-ку! Все вставайте! И кому на работу, и кому в школу! А если никуда не надо – тоже поднимайтесь! Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!
Застать миг освобождения «кукушки» мы с Сергеем считали хорошей приметой. Вот я и торопился в соседний дом ко сроку. Надеялся, что в этот-то раз оковы птичьи падут и день начнется с чего-то хорошего.
Но «кукушка» в глубине часов даже не шелохнулась.
Я удивленно обвел взглядом комнаты, проникаясь их необычностью, запущенностью, оставленностью.
Вдруг качнулись бархатные занавески в проеме двери. Синие раньше, они казались теперь чернее угля.
Из горницы вышел Сергей. Его желтоватые волосы были всклокочены. Складки сатиновых трусов, неплотно обтянувшие бедра, слежались – словно спал он в них, скрючившись, целую вечность.
– Дрыхнешь? – закричал я. – А на улице – первый снег! Все Шубино стало белым! Пойдем в снежки! Успеем перед школой! Но сначала я покажу «божью коровку». Выползла откуда-то – и ничего понять не может. Ворочается на одном месте. Я ее в сени занес, чтобы не замерзла. Пойдем?
Сережка посмотрел на меня невидящим взглядом.
Я спросил что-то, что-то еще...
Мой брат (слово «двоюродный» мы опускали, определяя наше родство) не отвечал. Брат молчал.
И тут откликнулся дядя Митя. Он, оказывается, сидел за столом. В рабочей фуфайке, в стеганых штанах. Ладони в рукавицах тяжело лежали на столешне.
– Прежде чем тормошить, – горько усмехнулся дядя Митя, – ты бы, Юрка, его сначала разбудил...
...Я проснулся. Долго лежал с открытыми глазами, уставившись в темное окно. В большом городе скупо даже ночное небо: обозначило себя двумя-тремя звездами – и ладно! Неприветливо, словно сосед по перегруженному троллейбусу! Вот и в моем окне светилось лишь несколько звезд. Они двоились, троились, расползались мокрыми пятнами.
Не разбудить мне Сергея. Никогда больше не разбудить. Разве – только в памяти...
Вот и спешу очертить этот памятный островок, заклеить «дверцу» Времени куском лейкопластыря, что ли... И смысла в этом чуть больше, чем личные переживания, чем желание огородить себе таинственный уголок для мысленных встреч с Сережкой.
...С самых ранних лет и до последнего мы с ним ощущали себя единым целым. Этаким двуглавым орлом? – пожалуй, высокопарно. Сиамскими близнецами? – уродливо. Может, планером, незатейливым, но надежно смастеренным, а потому не боящемся ни встречных потоков, ни воздушных ям жизни... Сергей был одним крылом, я – другим. Человеческая эта «конструкция», рожденная обстоятельствами детства, со временем не распалась, как бывает у многих. Наоборот, приобрела дополнительные возможности. В какой-то миг мы почувствовали на себе ответственность за свой род, даже скорее – потребность такой ответственности.
Понятие «род» сейчас не в фаворе. Одни больше говорят, взбеленясь от нахлынувшей вседозволенности, о Личности, о ее праве скользить по любым этическим косогорам. Другие, ожесточаясь в противостоянии, во главу всех отношений ставят Народ, а оценкой порядочности – свое служение ему. Третьи, устав от свар, пытаются замкнуться в семье, справедливо полагая, что основа всего светлого – там...
Но рано отказываться в этих осмыслениях от Рода. Разве не Род, даже в нынешнем его понимании (и состоянии), связывает уровни человеческой соорганизованности? Забудем про него – и зияющая пропасть разверзнется между Семьей и Народом, ибо именно Род, переплетение родственных кругов, союз всяких там племянников, бабушек, троюродных братьев да снох, и является, по сути, той копилкой, куда вкладывается самый ценный опыт отдельных Личностей и отдельных Семей. А отшлифованные временем представления целого Народа, они откуда берутся – разве не из этих же копилок?
Наше с Сергеем желание отвечать за свой родственный круг поначалу было неосознанно эгоистичным. Григория Матвеевича и Аксиньи Тимофеевны, бабушки и дедушки наших, завязки рода, его сердцевинки, не стало. Родители наши уехали из Шубино, едва мы повзрослели. Мои сестры вышли замуж, привлекая в родственную череду новых людей. То же с Сашей – родным братом Сергея. И мы с Сережкой – двоюродные – рисковали быть растащенными этими волнами, миграционными да демографическими. Но воспротивилось что-то в нас (вначале, наверное, обыкновенный эгоизм, а потом – гены? коллективная память?)... И мы не договариваясь, не обговаривая этой темы и, наверное, не осознавая ее в полной мере, стали жить так, будто все еще не покинули родного гнезда, все еще сцеплены родовыми связями. Сергей, мужая, незаметно становился Силой рода, центростремительной энергией, стремящейся соединить разрозненные семейные очаги наши в единое родственное пространство. Я же взял смелость примерить на себя роль родового Голоса...
Вот и получалось, что в последнее время, встречаясь друг с другом и перебрасываясь неизменным «а помнишь?», мы чаще обычного уплывали мыслями туда, где когда-то было тепло, солнечно и беспечно – то есть в детство. Уплывали не только из объяснимой ностальгии, но и из желания услышать ответ: что хорошего было в тех отношениях, которые определялись нашей шубинской жизнью, что из прошлого не грех сохранить и ныне, невзирая на те самоуверенные носы, которые при слове «род» истерично дергают ноздрями, пытаясь отыскать в воздухе запах нафталина... Свое разрозненное существование мы подправляли опытом совместного житья-бытья в большом кругу родных.
Теперь наследство воспоминаний оставлено мне одному. И боясь растерять хоть малую их частицу, спешу довериться бумаге...

Светлую пряжу детства неважно откуда распутывать. На любом своем завитке, на любом колечке будет она мерцать одинаково таинственно и приглушенно сказочно. И если промолвилось о пряже – то вот оно и воспоминание. Самое первое... До него – пустота, тьма неведения, хотя и прожил я на земле уже семь месяцев. Миг первого включения памяти, как теперь представляется, был опрощен и ни с какими потрясениями не связан. Переход в осознаваемый мир случился в потоке нераздражающих гармоний, таких естественных и величественных, что теперь часто думаешь: дай-то Бог, чтобы и последний мой проблеск сознания, второе мое пересечение границы небытия оказалось такими же.
Я лежал на чьих-то руках, а руки, которые темной октябрьской ночью вынесли меня во двор, пахли шерстью. Запах был сухим и горячим, что легко объяснялось: бабушка, а держала меня она, только что отсела от прялки, где через ее пальцы бежала шерстяная нитка, выхваченная из кудели. Нить наверняка нагрела подушечки пальцев, и теперь, на октябрьском морозце, они остужались, распространяя вокруг живой овечий запах. ( далее )

Помидор был большим, красным, налитым. К весне все соленья почти закончились, но он чудом сохранился на дне кадки. Мы разобрали над ним ряд пилюстки – капусты, заквашенной вилками, осторожно, словно саперы, отгребли от помидора капустное же крошево и извлекли «синьора» на свет.
Мы уходили в поход, а без провианта туда не отправляются. То был наш первый выход из Шубино.
По очереди неся помидор в сомкнутых ладонях, дотопали до конца улицы, до архипенковского колодца. Повернули на плотину. ( далее )

Между нашими домами стояла верхняя часть тракторной телеги: арочное сооружение, обтянутое сеткой в мелкую ячейку. Мы долго примеривались к этому пустующему «павильону». Заходили вовнутрь, озирали высокие своды, но излишек пространства нас смущал. Тесные шалаши, уютные балаганчики, которые мы возводили с неутомимостью муравьев, были как-то милее, ибо вполне соотносились с нашим ростом. Но однажды нашлось применение и гигантскому металлическому «шатру» в окружении пышных мальв, раскинутому над ковром «калачиков». ( далее )

Чего не отнять у Шубино, так это одуряющую скуку. Особенно на закате лета, когда все сезонные развлечения приедаются. Русская классическая литература уже начертала символ такой скуки: жужжащая в тишине муха. Эта муха из Х1Х века частенько гостила на наших деревенских улицах, перемахнув из помещичье-крепостного быта в реальность космическую, ядерную, но для российской глубинки – невозмутимо прежнюю. Другим образом скуки была трава. К концу лета она останавливалась в росте, разбрасывала семена, дубела, покрывалась тяжелой пылью. Даже спарыш, «трава-мурава», превращался в какие-то верблюжьи колючки. Шубинские пустыри словно обрастали щетиной, как щеки угрюмого бродяги. Село становилось неразговорчивым, примитивным, однозначным, точно выходило из недельного запоя. И вместе с нами ждало-дожидалось смены сезона, звона ли кленовых листьев, снега ли, весенних ручьев... В начале каждого времени года все омолаживалось. Природа, словно парикмахерской бритвой, счищала с деревенских плоскостей накипь обыденности, приевшейся однообразности. Менялся лик нашего села, оно превращалось в таинственного незнакомца, свежего собеседника, соучастника наших новых игр и развлечений. ( далее )

Наверняка мы казались друг другу необычайно предусмотрительными. Еще в детстве договорились «подгадать» себе детей. Эта туманная фраза, впервые произнесенная Сережкой в нашей «исповедальной» – в кабине приколотого к дому и занесенного снегом трактора, значила следующее: наши будущие отпрыски должны быть ровесниками. Чтобы росли вместе, как мы. Чтобы так же дружили.
Сергей предложил подгадать – он же и «подгадил». Когда я учился в университете и о детях еще не думал, из Гривенки (Сергей жил теперь там) пришла весть: у него родилась дочь. Поздравляя брата по телефону, я иронично напомнил о детском договоре.
– Догоняй! – захохотал Сергей. ( далее )

Как-то мы в очередной раз собрались все вместе: дядя Митя, отец, мои сестры с мужьями, Саша, старший Сережкин брат... Было весело, сумбурно, и возбуждающее ощущение праздника не покидало нас даже после отбоя. Дольше всех не мог успокоиться Саша. Он ворочался у нас под боком, на полу, где постелили постель. Перебирая в памяти дневные разговоры, застольные шутки, то и дело чмыхал, всхлипывал от смеха.
– Успокойся, – словно к неразумному дитяти взывал к нему Сергей. – Всю деревню разбудишь.
Предостережение действовало на Сашу обратным образом. Он уже не чмыхал, а повизгивал.
– Хоть бы мать пожалел, – невозмутимо продолжал Сергей. – Прислушивается сейчас и думает, зачем они поросенка из сарая приволокли да с собой положили? ( далее )

Год первого упоминания о с. Шубино Кувандыкского района: 1894… Публикую документ, связанный с этим (ответ на мой запрос в ГАОО). Возможно, эта дата изменится в ходе дальнейших исследований…

Государственный архив Оренбургской области

Архивная справка
13.02.02 №9
на запрос от 22.01.02

В архивном фонде Канцелярии Оренбургского губернатора в деле «Списки населенных пунктов Орского уезда с указанием численности населения в них» за 1894 г., в Расписании селений Орского уезда Оренбургской губернии, составленного в 1894 г., в графе «название селений» записано: «хутор Шубин (так в документе), число душ мужского пола – 196, женского пола – 176, число дворов – 50».
Других выявленных сведений об образовании села Шубино, и сведений о семье Шинкаренко (Матвея и Федора (sic, вместо Федота, –Ю.Ш.) и Гречаниченко (Гричаниченко) не имеется.
Одновременно сообщаем, что материалы Всесоюзной переписи населения 1926 г. и анкетные листы, связанные с селом Шубино и с фамилиями Шинкаренко, Гречаниченко в облгосархив на хранение не поступали.
Основание: Ф-10 оп 1 д.372/I л.9

Меня зовут Юрий Васильевич Шинкаренко. Родился в селе Шубино Оренбургской области (при образовании -- хутор Шубинский). Собственно, это и есть главный герой этого журнала – село Шубино, его жители (в прошлом и настоящем), архивные документы, связанные с нашей малой родиной, летопись, отдельные странички истории, фото, письма земляков и т.д.
Я буду выкладывать здесь всю информацию, которая касается отдельной точки на карте нашей страны. И буду много говорить о ходе краеведческого поиска. Эта методика, возможно, кому-то пригодится... А кто-то, возможно, даст мне советы по разным краеведческим "головоломкам".
Ну, и конечно, буду с надеждой ждать, что появятся здесь и земляки, -- все, кто как-то связан с маленькой деревушкой, предзимне дремлющей сейчас на перепаханных тучных черноземах, укрытых желтыми листьями берез и верб, и видящей в свете зеленой луны сны -- о днях сегодняшних, вчерашних и позавчерашних.